А.Ю. Огурцов ОРУЖИЕ


текст
посмотреть файл
версия для печати

 

А.Ю. Огурцов

ОРУЖИЕ

 

Данная публикация представляет собой выдержку из научно-популярного очерка

по истории Кузнецка и его военного гарнизона. Весь материал основан на многолетних архивных

исследованиях автора. В силу своего жанра, текст освобожден от научного аппарата.

 

 

Для истории присоединения Сибири и Кузнецкого края очень важным остается вопрос о тактике и стратегии русских войск, включая вооружение, ибо он связан с необходимостью более четкого объяснения главных причин успешной военной политики России за Уралом. Не секрет, что в массовом сознании прочно укоренилось мнение о решающем техническом превосходстве русских войск, благодаря монополии на огнестрельное оружие. На самом деле длительного превосходства такого рода не существовало. Это правило распространяется не только на Сибирь, но и на Америку, где происходили похожие процессы расширения государственных территорий европейских государств.

Конечно, был шок у таежных охотников и рыболовов с берегов сибирских рек, у степных кочевников Западной и Восточной Сибири, когда они впервые лицом к лицу столкнулись с бородатыми пришельцами с другой стороны Уральского хребта. Но, как правило, паника быстро исчезала после нескольких боев. Практически все сибирские аборигены не только приспособились к огнестрельному оружию, но и сумели освоить его в короткий исторический срок. Известны случаи, когда туземцы, живущие в условиях каменного века, подбирали ружья у мертвых казаков и тут же открывали ответный огонь, многие историки не признают обладание огнестрельным оружием решающим фактором победы над азиатскими противниками.

Действительно, ручное огнестрельное оружие само по себе не смогло сломить упорное сопротивление аборигенов русской экспансии. Этот факт подтверждается на примере завоевания Кузнецкого края, кровопролитной войны с Джунгарией, с телеутами и енисейскими киргизами.

Поначалу на вооружении сибирских войск находились тяжелые, громоздкие фитильные пищали с низкой скорострельностью и плохой кучностью боя. Они совершенно не годились для стрельбы с дальних дистанций, с лошадей и в сырую погоду. На выстрел из такой пищали тратилось несколько драгоценных минут. В это время опытный лучник мог послать точно в цель до 30-40 стрел. Естественно, в этих условиях возрастала роль рукопашных схваток, для которых требовалось обладание комплексом холодного и защитного вооружения. Немалую роль при этом играли природная сила и ловкость.

Впрочем, пищали имели одно значительно преимущество перед традиционным оружием дальнего боя кочевников - они обладали огромной убойной силой. Круглая свинцовая пуля, которая отливалась казаками вручную для каждой пищали в отдельности, весившая до 50 г, разила наповал противника на расстоянии более 100 м. Боевые стрелы кочевников в этом смысле сильно уступали. Известно множество фактов, когда русские казаки, израненные вражескими стрелами, истекая кровью, добирались до дома, лечились и вскоре вновь становились в строй. Для их противников же любая рана могла оказаться смертельной.

В остальном пищали не имели никаких преимуществ перед дальнобойным луком. Знатоки военного дела заметили, что «всякий, кто находился под огнем стрелков, вооруженных гладкоствольными мушкетами, не мог вынести иного впечатления, кроме глубокого презрения к результатам мушкетного огня на средних дистанциях».

Этот вывод распространяется и на гладкоствольные пищали с кремнево-ударным замком, которыми перевооружилась русская армия после Смуты начала XVII в., с тою лишь разницей, что кремневые пищали были более скорострельными и надежными. В царствование Петра Великого унифицированные кремневые пищали со штыком назывались «фузеями». Принцип действия этого оружия заключался в том, что огонь, воспламеняющий затравку, высекался в момент удара кремня по стальной пластине-огниву. Кремень был закреплен, как в миниатюрных тисках, особым зажимом на курке. Розовые пищальные кремешки разного размера, сбитые по краям, часто встречаются в культурном слое Кузнецкого острога и на других средневековых русских памятниках Сибири. Полку с порохом плотно закрывала специальная крышка, которая открывалась автоматически от удара курка по огниву. Она предохраняла порох от попадания влаги, и делала ружье постоянно готовым к выстрелу. Скорострельность кремневых пищалей, по сравнению с фитильными, увеличилась в два раза.

Те и другие оставались гладкоствольными, хотя в документах иной раз встречаются упоминания о «винтовальных» ружьях, имевшихся на вооружении у служилых ладей и крестьян. В XVIII в. казаки и драгуны почти поголовно обзавелись кремневыми пистолетами, удобными для использования в ближнем и конном боях.

Пока продолжались частые вооруженные столкновения в Кузнецком уезде, необходимость в специальном обучении войск не ощущалась остро, ибо казаки сами на практике учились с детства метко стрелять, колоть пикой и рубить саблей. Правда, артиллеристы всегда специально практиковались в стрельбе из орудий по мишеням, чтобы не растерять умения быстро заряжать, наводить и точно поражать цель.

Позже, когда масштабы военных действий сократились, встал вопрос об организации регулярных учений сибирских войск. В омском архиве автору этих строк доводилось видеть мишени середины XVIII в., которые использовали кузнецкие казаки, отрабатывая навыки стрельбы из огнестрельного оружия. По мишени трудно определить, кто из казаков оказался наиболее метким стрелком, но в целом очевидно, что порох и свинец, выдававшиеся из казны бесплатно, тратились не напрасно.

Боевые действия в Сибири скоро показали, что использование огнестрельного оружия в поле не всегда рационально. Поэтому сибирские служилые люди часто брали на вооружение старинные лук и стрелы и владели ими не хуже противников. В источниках часто упоминаются «сайдаки», состоявшие на вооружении сибирских казаков и слободских драгун Тобольского уезда. Один из путешественников, посетивший Томск в 1719 г., стал свидетелем учений местных казаков. Они поставили посредине луга шест и, «скачучи мимо оного во всю прыть, попадали в него стрелами все без ошибки». Можно не сомневаться, что кузнецкие казаки использовали лук и стрелы не хуже своих томских коллег. В культурном слое Кузнецкого острога постоянно попадаются костянные и железные наконечники стрел в основном туземного происхождения, хотя встречаются и чисто русские наконечники. Возможно, казаки все же предпочитали унифицированную туземную продукцию, изготовлявшуюся на месте кузнецкими татарами.

Пока казаки заново осваивали боевой лук, противники, не теряя времени даром, интенсивно изучали действие огнестрельного оружия. Уже в середине XVIII в. некоторые кочевники имели на вооружении трофейные пищали. Затем фитильные пищали стали попадать в Южную Сибирь из Бухары и Китая. Мало того, пленный швед Ренат, захваченный калмыками под Ямышевом, завел в Джунгарии малокалиберную артиллерию. Он отлил по специальному заказу контайши 20 пушек, использовавшихся в войнах против казахов. Джунгарские канониры палили из них прямо с верблюжьих горбов.

В середине XVIII столетия беглый русский мастеровой по прозвищу Билдяга попытался передать джунгарам новейшую технологию изготовления крупнокалиберных пушек, однако несколько опытных образцов его продукции позорно разорвались на испытаниях. Контайша Галдан-Церен испытывал очень большой интерес к огнестрельному оружию, пытаясь вооружить им своих солонов (солдат). По его приказу на Алтае и в других местах Джунгарии производилась разведка селитры, были построены несколько мануфактур по производству пороха. Русское правительство крайне ревниво следило за тем, чтобы секреты по производству огнестрельного оружия не попали за границу. Петр I категорически запретил торговать с азиатами оружием и боеприпасами, а Елизавета I настойчиво требовало вернуть предателя Билдягу на родину. После смерти Галдан-Церена русское правительство частично успокоилось, ибо из-за междоусобицы все его начинания в области вооружения пошли прахом.

Обзаведясь огнестрельным оружием, кочевники быстро научились обращаться с ним не хуже казаков. Скорострельность фитильных ружей была доведена до 2-3 выстрелов в минуту. Академик Радлов подробно описал процесс стрельбы алтайских горных калмыков. По его мнению, «алтайцы обращаются с ружьями очень... умело и стреляют очень быстро, гораздо быстрее, чем это возможно с ударным ружьем, так, что фитильные для них не так уж плохи, недостаток их лишь в том, что много времени занимает начальная подготовка-зажигание фитиля, а кроме того, ими совершенно нельзя пользоваться при сырой погоде».

Таким образом, ручное оружие дальнего боя не давало преимущества ни одной из сторон. Недостатки пищалей уравновешивались несомненными достоинствами луков, и наоборот. Обе стороны прекрасно владели и тем и другим оружием. Однако наиболее полно преимущества «огненного боя» проявлялись в обороне, когда стрелок под защитой крепостных стен мог, не спеша, прицелиться и метко выстрелить, в одиночку или залпом.

Особенно страшным оружием в обороне являлись пушки и тяжелые затинные пищали. Они буквально опустошали ряды атакующих неприятелей. Сибирские казаки прекрасно знали, что сибирские аборигены панически боялись русской артиллерии, не умея его подавить. Не раз исход боя под стенами сибирских крепостей решали именно пушки. Не случайно местная старинная легенда рассказывает о кузнецком Гавроше, который столь ловко навел крепостные орудия, что буквально одним залпом обратил в бегство толпы врагов.

Что касается защитного и холодного вооружения, то оно, конечно, абсолютно не влияло на исход многолетних кампаний, а потому русские казаки не уделяли ему большого внимания. Впрочем, некоторые из них имели панцири, кольчуги, шлемы, сабли, пики и прочее, но отнюдь не все. Они часто пользовались вооружением местного производства, которые изготавливали кузнецкие татары. Это вооружение ценилось по всей Южной Сибири. Телеуты, киргизы и джунгары постоянно брали алман железными изделиями, включая защитное и холодное вооружение. Русское правительство стремилось отсечь противников от этого важнейшего источника снабжения кочевников оружием.

Самыми распространенными видами холодного оружия казаков оставались узкая стальная сабля восточного типа с изогнутым клинком и пика со стальным наконечником, а также кистень или сулема. Обломок казачьего палаша был найден в культурном слое Кузнецкого острога под полом Спасо-Преображенского собора. Здесь же оказалось немало железных ножей различного размера. Боевой кистень был недавно обнаружен новосибирскими археологами в Минусинской котловине на территории бывшей Киргизской землицы, куда не раз походами ходили кузнецкие казаки.

В XVIII в. на вооружение сибирских войск поступили шпаги и палаши отечественного и импортного производства. Как правило, правительство предпочитало посылать в Сибирь оружие бывшее в употреблении после починки. Это правило распространялось и на холодное, и на огнестрельное оружие. Очевидно, практичные генералы из Военной коллегии не рассматривали Сибирь в качестве важного театра военных действий, а потому экономили на снабжении оружием сибирских войск.

Солдатские и драгунские шпаги и палаши прусского производства сохранились в экспозиции Новокузнецкого краеведческого музея. Здесь же в витринах под стеклом красуются ржавые пистолетные стволы, включая самодельные фитильные, сконструированные из обрезка медного мушкетного ствола с раструбом, а также кольчуга неизвестного происхождения, которая, возможно, принадлежала одному из кузнецких казаков.

В фондах историко-архитектурного музея «Кузнецкая крепость» хранится острый, как жало клинок парадной офицерской шпаги со следами золоченой гравировки по стали и остатками позолоченного эфеса. Рассказывают, что этот клинок был обнаружен вместе с пистолетом в деревне Таргай. Это неудивительно, ибо в окрестностях Кузнецка и в самом старом городе часто попадаются на огородах и в домах предметы вооружения и военного быта - револьверы, винтовочные и пистолетные стволы, сабельные эфесы, тесаки, штыки, пули и патроны, лядунки, наконечники, приспособления для изготовления пуль, пищальные кремни, детали пищалей. В селе Драгунском лет 50 назад была обнаружена даже мортира, которая, к сожалению, пропала.

О вооружении кочевников возможно судить по документам и археологическим данным. В стандартный набор оружия телеута, киргиза или ойрата входили лук, стрелы в колчане, пика с наконечником или без оного, зачастую пищаль, панцирь, шлем и, конечно, сабля и нож.

Отдельно следует сказать о боевом духе противников русских казаков. Современники отмечали, что крайней свирепостью и коварством отличались все сибирские аборигены, включая кузнецких татар (будущих шорцев). Иногда их безосновательно обвиняют в кротости и пассивности - напрасно. Более 20 лет кузнецкие татары ожесточенно сопротивлялись русской экспансии, беспощадно расправляясь с отдельными группами русских казаков, участвуя в осадах Томска и Кузнецкого острога. Видимо, они использовались исключительно в пешем строю, о чем свидетельствует специфика быта кузнецких татар - прирожденных пеших таежных охотников. Этнографы в один голос утверждают, что они отличались поразительной выносливостью в пеших и лыжных переходах на длинные дистанции. Эти природные марафонцы метко стреляли в цель из лука и прекрасно ориентировались в горно-таежной местности. Последнее качество делало из них незаменимых разведчиков, чем часто пользовались русские и их противники, собиравшие информацию друг о друге.

И все же кочевники стояли особняком от других сибирских аборигенов. Они имели лошадей, а потому отличались высокой маневренностью. Каждый мужчина являлся потенциальным воином, всю жизнь проводил в седле, в разъездах, в набегах на соседей, мастерски владел оружием. Все кочевые народы в прошлом уже познали вкус грандиозных побед, которые отразились в народном эпосе. В народной психологии укоренился своеобразный иммунитет против рабства, холопства. Из этнографии известно, сколь ненавидели алтайские калмыки рабство и ценили свободу превыше любого богатства. Такие слова, как «работник» и «слуга» они не выносили и предпочитали скорее умереть, чем поступить в услужение - отмечал Радлов.

Участники военных кампаний за Уралом постоянно рассказывали, что кочевники все как один являются «быстрым и опасным врагом». Они «очень ловко обращаются с луком и стрелами», «никогда не идут в бой без кольчуги и пик», «выходят на бой прекрасно вооруженными, в шлемах, в кольчугах и с коньми».

Сохранился красноречивый рассказ профессора Иоганна Гмелина о военном мастерстве алтайских калмыков, которые по просьбе участников академической экспедиции организовали показательные стрельбы своими «довольно широкими и тупыми стрелами». Он пишет, что «все они попали в цель на расстоянии 7-8 сажен» (15-20 м). Затем калмыки расставили мишени и, «проезжая мимо них во весь мах», посылали стрелы в цель. «Удивительно, с какой сноровкой они делали это», - восклицал немецкий ученый. «Да и как этому не удивляться, - оправдывался он, - ведь они простые поселяне, и никто не руководил ими в их верховых упражнениях». Интересно, что стрельба из луков по мишеням калмыками, видимо, не очень отличалась от подобной стрельбы томских казаков. Удивление и восхищение Гмелина кажется весьма странным, ибо обучение военному делу у кочевников начиналось с малых лет и продолжалось всю жизнь. Никто специально ими не «руководил», но сказывалась богатейшая практика.

Гмелин также обратил внимание, что они «очень ловко сидят на коне; с правой стороны у них висит колчан, а с левой - лук». Туземцы охотно продемонстрировали ученым боевые наконечники стрел; оказавшиеся «гораздо острее остальных», предназначенных для охоты на животных. Кстати, взаимодействие человека и лошади у кочевников доходило до поразительного уровня, поражавшего многих очевидцев. Радлов с удивлением отметил, что многие алтайцы совсем не умеют ходить пешком, но зато «как только алтаец садится на лошадь, меняется вся его осанка..., его взгляд становится свободней, тело выпрямляется, кажется, что в жилах его течет обновленная кровь. Лошадь и всадник сливаются в одно целое и, глядя на них, начинаешь понимать, как могла фантазия древних греков создать из северных народов, не расстающихся с конем, кентавров».

Кочевники обычно сидели в седле прямо, плотно прижав руки к бокам, чтобы они не болтались. Сбруя была проста и рациональна. Она рассчитывалась на то, чтобы не уставать в дальних верховых переходах, чтобы лошадь всегда оставалась подле наездника и чтобы руки были свободными для пользования оружием или трубкой.

За столетия алтайские скотоводы вывели особую породу лошади, которая отличалась красотой и плавностью хода. «Помимо красоты, - писал Радлов, - алтайскую лошадь отличают еще быстрота и ум, а также выносливость». Один путешественник уверял, что в трудных местах, пожалуй, верней положиться на калмыцкую лошадь, чем двигаться пешком, так как эти умные и привычные к таким дорогам животные с удивительной острожностью и вместе с тем с полной уверенностью соизмеряют свои прыжки, часто им приходится приставлять задние ноги к передним, чтобы удержаться на узких карнизах». Алтайцы предупреждали спутников Радлова, чтобы они не сходили с лошадей в трудных местах, ибо у человека две ноги, а у лошади четыре.

Подобные лошади и всадники, стоившие друг друга, превращали войско кочевников в неуловимую конную армию и тогда высокая маневренность каждого отдельного воина превращалась в стратегическое свойство, о чем свидетельствует исторический опыт разных народов, испытавших на себе удары огромных конных масс. Маневренность военных отрядов сибирских кочевников часто повышалась искусственно за счет двух лошадей, которых брали в набег. Если одна лошадь уставала, то ее бросали в степи и уходили от погони на свежей. Свобода маневра являлась главным преимуществом кочевников, и они его прекрасно понимали, стараясь выманить русские войска из-под защиты крепостных стен, заманить их в ловушку, окружить, посеять панику, раздробить на части и разбить поодиночке. Сталкиваясь с оборонительной тактикой, кочевники часто пасовали, не умея навязать свою волю.

Таким образом, легенды о легкости покорения Сибири следует отбросить из-за их несостоятельности. Здесь происходила кровавая борьба между сильными противниками, которую можно назвать необъявленной войной, отличной от больших войн России с европейскими государствами или Турцией. Из-за нетипичности сибирские войны трудно обнаружить, но невозможно отменить, ибо жертвы этих войн являются немыми свидетелями незаметной схватки в степях и таежных дебрях за Уральским хребтом. Обе стороны не имели существенного технического или морального превосходства друг над другом. Военного успеха можно было добиться лишь при помощи более гибкой тактики и правильной стратегии. Именно в этих компонентах русские войска превзошли своих соперников.

Прежде всего в глаза бросается успешная стратегия военно-инженерного наступления. Она использовалась славянами с древнейших времен против печенегов и половцев. Московские цари также прибегали к ней для отпора крымским татарам, устраивая знаменитые засечные черты на южных рубежах государства. С их помощью к России была присоединена Дикая степь, а татары заперты в Крыму. Известно, что Иван Грозный покорил Казань лишь после сооружения Свияжской крепости на Волге. Окончательный разгром Кучума стал возможен только после устройства Тюмени, Тобольска и Тары.

Мировая практика подтверждает правильный выбор стратегии русским правительством. Метод военно-инженерного наступления в Америке использовали все нации - французы, англичане, испанцы. Американцы вели успешное наступление на индейцев племени сиу в XIX в., также опираясь на свои укрепленные форты. Правда, индейцы Северной и Южной Америки частенько умудрялись брать приступом крепости европейцев, а сибирские аборигены этой осадной хитростью не владели. Этим успешно пользовались сибирские войска.

В русских крепостях за Уралом концентрировались войска, хранилось оружие и боеприпасы, здесь спасалось окрестное население от разорительных набегов аборигенов. Оценив неуязвимость высоких острожных стен, русское правительство не боялось строить новые крепости в глубине неприятельских землиц, откуда шло постепенное распространение русского влияния на окрестные народы. Города и остроги отнюдь не фиксировали окончательное присоединение новых земель, они лишь обозначали направление главного удара.

К примеру, сооружение Кузнецкого острога не сразу привело к расширению границ России, не все аборигены на берегах Томи и ее притоках согласились принять русское подданство и платить дань. Долгие годы русские пионеры не могли отойти далеко от стен крепости под угрозой физического уничтожения. Исключительная настойчивость и мужество казаков позволили шаг за шагом, опираясь на Кузнецкий острог, объясачить всех северных и часть южных алтайцев, вытеснить из спорных районов Южной Сибири телеутов, киргизов и калмыков. Кузнецкий острог являлся промежуточным этапом на пути установления полного господства России в этом огромном регионе. К счастью, неприятели не смогли избавиться от русской крепости, хотя отчаянно желали стереть ее с лица земли, о чем не раз прямо говорили русским послам.

Подобное желание понятно. Одинокий Кузнецк подобно волнорезу успокаивал беснующиеся вокруг вражеские орды и при этом казался легко уязвимым. Однако окрестные кочевники и джунгары так и не научились атаковать крепости, в отличие от американских индейцев. Все успехи джунгар в области штурма укреплений за долгие годы ограничились разрушением Бикатунского острога в 1710 г. и осадой Ямышевской крепости в 1715-1716 гг. Можно также вспомнить осаду Кузнецкого острога в 1615 г., которая, впрочем, завершилась удачной контратакой служилых людей.

Успехи джунгар в области штурма Бикатунского острога и Ямышевской крепости нельзя признать типичными. Гарнизон Бикатунского острога был настолько малочисленным, что более удивительной представляется девятидневная оборона крепости, чем поражение от десятитысячного войска. Катастрофа же под Ямышевом произошла из-за авантюризма царя Петра и губернатора Гагарина, а с военной точки зрения главная причина поражения заключалась в огромном отрыве русских войск от тыловых баз снабжения. Высокая надежность русских укреплений фиксируется не только в Южной Сибири, но и повсюду за Уралом, где происходили ожесточенные сражения русских войск с аборигенами.

Противники России в Южной Сибири, как правило, не ставили перед собой четких стратегических целей или не умели добиваться победы в долголетних кампаниях. Причины крылись в малочисленности и разобщенности сибирских аборигенов, а также в специфике их военного искусства, ориентированного на достижение локальных успехов. Поэтому мнение отдельных историков о том, что единовременное выступление значительного количества аборигенного населения могло привести к полному поражению России и «утрате уже приобретенных земель», является чисто умозрительным предположением, гипотетической конструкцией.

Военная история Сибири знает немало массовых вооруженных выступлений аборигенов - все они закончились плачевно. На западе, на востоке, в самом сердце Сибири постоянно группировались многочисленные вооруженные альянсы. Башкиры, каракалпаки, казахи, западные и восточные монголы, сибирские татары, алтайцы, енисейские киргизы и многие другие народы не раз объединяли усилия с целью свержения русского господства, но выбить Россию из Сибири не удалось никому. Следовательно, никакие массовые мятежи, сколь опасными они бы ни показались, были не в силах поколебать неумолимый ход истории. Военно-стратегическая политика России на Востоке была фатально обречена на успех.

Формула военных успехов России не ограничивалась эффективной военно-инженерной стратегией. Другим компонентом успеха являлась тактика русских войск, строившаяся на умелом чередовании обороны и наступления. Русские войска тщательно готовили свои действия в поле; они стойко держали удар и немедленно переходили в контрнаступление, когда деморализованный противник начинал паническое отступление. Преследование противника продолжалось до полного его изнеможения. Подобный прием часто использовали кузнечане, томичи и красноярцы, окруженные в стенах крепостей. При этом упор делался на уничтожении живой силы врага. Подобная цель преследовалась и при нанесении превентивных, упреждающих ударов по кочевым улусам.

Заслуживает внимания организация сибирской администрацией стратегической и тактической разведки, особенно сбор и анализ информации в центре и на местах. Это позволяло держать руку на пульсе всех событий в Южной Сибири и в окрестных государствах, чутко реагируя на малейшие военные приготовления противников. Уже вскоре после сооружения Кузнецкого острога русские войска было очень трудно застать врасплох, как ранее. Постепенно сложилась целая система отслеживания, доставки и анализа данных разведки.

Первоначально информация попадала к местным властям от кузнецких татар и других алтайцев, которые находились на самой границе Кузнецкого уезда. Дальше начиналась проверка сведений и их уточнение. Для этого из Кузнецка на границу отправлялись небольшие вооруженные отряды или замаскированные шпионы под видом купцов, послов, сборщиков ясака, геодезистов, рудознатцев, промысловиков.

Вернувшись, разведчики докладывали обстановку, опираясь на собственные наблюдения и опросы местных жителей, после чего воеводская канцелярия делала выводы и вместе с информацией докладывала их наверх, в столицу Сибири Тобольск. Там сведения еще раз обрабатывались и оттуда отправлялись в Санкт-Петербург, где оседали в Сибирском Приказе, Военной коллегии, Коллегии иностранных дел или в Сенате. Самые важные дела докладывались царю. На основании этих данных строилась вся восточная политика русского государства.

Азиатские противники России подобной системы отнюдь не имели, а контрразведка кочевников носила случайный характер, хотя пойманным шпионам приходилось нелегко. Выше уже рассказьшалось об испытаниях, выпавших на долю сына боярского Андрея Ефремова, который имел задание вести разведку в телеутских улусах под видом поиска беглых ясачных людей. Еще хуже телеуты обошлись с туземцем Чеоктоном (предположительно кузнецким татарином). Именно он предупредил кузнечан о нападении кочевников в 1710 г. Телеуты выкололи ему глаза, нарезали из спины ремней и повесили на дерево умирать заживо.

Бросается также в глаза, что кочевые противники не умели вести бой крупными массами. Почти все грандиозные походы кочевых орд на Кузнецкий уезд всегда вырождались в погромы и грабежи беззащитных деревень и ясачных волостей. В этом смысле подобные экспедиции неприятелей были даже менее эффективными, чем набеги мелких «воровских шаек». Основной формой вооруженной борьбы кочевников с Россией по всей Сибири являлись набеги конных летучих отрядов для разорения деревень, ясачных волостей, захвата пленных и увода данников из числа коренного населения, отгона скота, уничтожения запасов продовольствия, уничтожения мелких русских военных отрядов и сборщиков ясака, нападения на пограничную охрану, на конвои, почту, обозы и т. д.

Русские чиновники совершенно верно подметили главную тактическую особенность кочевников, заключавшуюся в умении «тайно, воровски подбеги чинить, а паче лошадей отгонять и, в разъездах находящихся людей, внезапу подбегая красть, разделяясь на партии... Они же, - писали очевидцы, - имея исправных лошадей ретируютца с великим поспешанием, но когда разбиты бывают, то по своей своевольности их... паки (опять - Л.О.) собрать и к военному делу обратить трудно...» Пользуясь этой слабостью неприятелей, русские войска безжалостно истребляли врагов, особенно зимой, когда они находились в беззащитном состоянии. Подобные зимние рейды томичей, кузнечан и красноярцев привели к тяжелому поражению енисейских киргизов, после чего они так и не смогли оправиться.

Нередко русские служилые люди весьма жестоко относились к своим противникам, однако они платили им тою же звонкою монетой, усвоив истину, что кочевники легче понимают язык грубой силы, чем дипломатии, хотя оба средства интенсивно использовались русским правительством для стабилизации военно-политической обстановки на границе. Очень хорошо зарекомендовала себя в Сибири практика насильственного аманатства, распространенная повсеместно. Ее смысл заключался в захвате заложников из числа знатных туземцев и содержании их в крепостях для шантажа сородичей, которые реже пускались в набеги, опасаясь за жизнь аманатов.

Таким образом, победа русских войск за Уралом была обеспечена эффективной военно-инженерной стратегией, гибкой тактикой и отчасти техническим превосходством. Русское правительство максимально использовало эти преимущества и не оставило никаких шансов противникам. Это позволило в кратчайшие сроки занять огромные земельные пространства на Востоке. Земельные приобретения России в XVII-XVIII вв. вывели ее в разряд великих держав.